Концов теперь не найти. «Искать автора слова “монетизация”—гиблое дело,—вздыхает профессор филологии Елена Земская.—Оно как-то так появилось внезапно и сразу же стало всем известно». Теперь монетизация—символ не только социальных реформ, но и бурного обновления русского языка в последние годы. Только языковую перестройку, в отличие от социальной, сверху не инициировали, тут мы сами себе и заказчики, и контролеры.

Скорость, с которой в нашем лексиконе появляются новые слова, равна скорости обновления общества. Это естественно—новые реалии требуют названий. «Сейчас жизнь бурлит. Все—административная реформа, налоговая, судебная,—буквально все порождает неологизмы»,—объясняет Земская. В Институте русского языка им. Виноградова, где она работает, этот процесс изучают не первый год. Такого мощного бурления, считают коллеги Земской, не было уже лет сто. А то и все триста.

«Современный язык рассчитан на молодых людей, очень быстро и легко меняющихся. Старшее поколение часто не понимает, о чем ему говорят на его родном языке!»—восклицает специализирующаяся на новых словах Ольга Давыдова, завкафедрой Московского открытого госуниверситета им. Шолохова.—Старикам кажется, что они безнадежно отстали от жизни, что они лишние». В таком же ужасе пребывали, вероятно, и бояре при Петре I: реляций императора, написанных на тогдашнем новом русском языке, смеси русского и голландского, они не понимали. И просили переводчика. То есть толмача.

Еще одна перестройка грянула в Октябрьскую революцию. Социалистический новояз оказался чрезвычайно живуч. Сейчас, к примеру, многие уже и не вспомнят, что слово вуз—это аббревиатура. Ну а новейшая история языка началась—а кто бы сомневался—с Михаила Горбачева (то есть, конечно же, «нАчалась»). Горбачев, как по указу Петра, заговорил «не по писаному», и вслед за «мЫшлением» и «консенсусом» в речь граждан повалили новые слова: русские и иностранные, жаргонные и просторечные, аббревиатуры и сокращения.

Источников пополнения словаря не так уж много. Слова можно сконструировать (как «монетизацию» или «демократизацию»), позаимствовать из узкоспециальной части языка («олигархи»), либо позаимствовать у иностранцев (из более-менее свеженького—«дефолт»). А самая большая группа слов в новейшем русском—пришельцы из жаргонов. Особенно много слов заимствовано из молодежного, милицейского и криминального: «тусовка», «лицо кавказской национальности», «беспредел». Филологи объединяют их нейтральным термином «общий жаргон»—слова, которые до литературной нормы не дотягивают, но тем не менее активно используются образованными людьми и СМИ.

Стремительное нашествие общего жаргона филологи называют страшным словом «варваризация». Но этот термин не ругательный: он описывает естественный для любого языка, не только русского, процесс обновления. «В последние годы слово “тусовка” стало настолько распространенным, что теперь это норма,—считает Елена Земская,—как и слово “зачистка”: раньше так говорили только про Чечню, а буквально неделю назад, накануне Дня Победы, я увидела в газете заголовок “Зачистка Москвы”, причем аршинными буквами».

Иностранных заимствований гораздо меньше, чем освоенных широкими слоями населения жаргонизмов, даже с учетом прочно осевших «компьютера», «эксклюзива», «рейтинга» и «супермаркета». Проанализировав один из наиболее полных словарей новых слов ХХ века, филологи вычислили, что в 80–90-е годы в русский язык вошло около 2900 новых слов-производных от уже существующих и только 135 заимствований. То есть русский не то чтобы чахнет под гнетом иностранных языков, просто наши собственные новые слова меньше режут слух.

Больше всего шансов надолго или навсегда остаться в русском языке у тех иностранных слов, которым нельзя подобрать полный исконно русский синоним. «Почему закрепилось слово “киллер”, хотя в языке есть уже слово “убийца”?—рассуждает Давыдова.—Потому что киллер—это не просто убийца, а обязательно наемный. В русском языке понадобилось бы два слова—и вот подействовал принцип экономии языка». По той же причине в русском, скорее всего, останутся и «мотель», и «фанат», и «презентация».

Наталье Муравьевой, доктору филологических наук, этот процесс нравится, она называет его «игрой с языком». «Слова как бы пробуют на вкус. Понравятся—оставят, не понравятся—выплюнут»,—объясняет Муравьева. Вот слово «имидж», например, выплюнули. И «промоушн» тоже. Прошла мода. Так часто поступают со словами дети: то, что во 2-м классе «зыко», в 5-м уже «клево», а в 11-м так и вовсе «рульно».

Быстрее, чем общество в целом, новые слова и производные от них вбирают люди определенных социальных групп. В одной группе пользуются словами «маркетинг» и «эргономичный», а вот в другой не обойтись без «наездов», «понятий» и «разборок».

Впрочем, это раньше феней пользовались только воры, чтобы обсуждать дела, не опасаясь чужих ушей. А теперь она не только рассекретилась, но и стала чуть ли не официальным языком. Словом «мочить», как известно, даже президент не брезгует. На сайте вымышленных историй из жизни Путина www.vladimir.vladimirovich.ru виртуальные кремлевские чиновники обращаются друг к другу не иначе как «брателло». Это словечко, по мнению автора сайта журналиста Максима Кононенко, придумано «братанами» мелкого пошиба, заигравшимися в итальянскую мафию,—этакая помесь с итальянским fratello (от итал. «брат»). Интересно, что и сама феня обогащается по мере того, как меняется преступный мир. Например, воров в законе, получивших титул не за «выслугу лет и проявленные мужество и героизм», а за деньги, называют теперь «скороспелками», «апельсинами» и «лаврушниками».

А вот что будет со словами типа «гламурный» или «креативный», филологи пока не разобрались. С одной стороны, полных и при этом современных синонимов у них в русском языке нет. С другой—точные значения этих непростых терминов сформулировать никак не получается. «Это сейчас очень популярные слова, они буквально повсюду, к месту и не к месту, употребляются,—говорит Давыдова.—Я, например, видела вывеску “Креативная пошивочная мастерская” и заголовок “Гламурный джихад”». Еще гламурными бывают салаты, звуки и фотографы. Креативными, впрочем, они тоже бывают.

О «гламурном» и «креативном» Ольга Давыдова говорит с легкой иронией, но без раздражения: она не пурист и убеждена, что язык—самоочищающаяся система, которую невозможно испортить заимствованиями. «Меня, знаете, по-настоящему коробит только одно слово—“вау”,—тут голос Давыдовой почти звенит.—Есть такое мнение, что родной язык—это тот, на котором человек выражает эмоции. Междометия—самые живучие части слова. А мы их, получается, теряем».

Коллега Давыдовой, лексикограф Алексей Плуцер-Сарно, который еще и не такие «вау» слыхал (он автор трех томов словаря русского мата), за судьбу языка спокоен. «Несмотря на большое количество заимствованных в последние 15 лет англицизмов, в высокую литературную речь они не проникнут никогда. Разве что в деловой стиль, и то немного,—считает он.—А пророки на этом языке не заговорят никогда! Они всегда будут говорить на языке чистом и высоком».

Все соринки и жемчужины современного разговорного языка попали и в язык современной русской литературы. «Так и должно быть, а главное—всегда было,—уверен Александр Гаврилов, главный редактор газеты “Книжное обозрение”.—И то, что долгие советские годы этого не происходило, сейчас только подстегнуло процесс. Во времена, когда писать романы должны были члены Союза писателей, а “тунеядцев” вроде Бродского не печатали, язык был законсервирован».

Зато теперь его расконсервировали так, что блюстителям нормы не по себе—литераторы и журналисты матерятся напропалую. Конечно, обсценная, то есть непристойная, лексика была популярна и в прошлом. Об этом свидетельствует название сборника «Словарь Еблематико-энциклопедический татарских матерных слов и фраз, вошедших по необходимости в русский язык и употребляемых во всех слоях общества», который был издан еще в 1865 г. С тех пор к упоминаемым в нем семи коренным словам российского мата—по одному на буквы «х», «п» и «б», по два на «е» и «м»—ни одного нового не добавилось. Число матерных слов не увеличилось (появляются только новые вариации и выражения), зато сфера их употребления, по наблюдениям филологов, ощутимо расширилась. Ученые объясняют это, с одной стороны, общей тенденцией раскрепощения языка, а с другой—появлением новых площадок для публичного выражения этой раскрепощенности. Мат—когда закамуфлированный звездочками и «бипами», а когда и открытым текстом—обнаруживается в современной художественной литературе (у Виктора Пелевина, например), музыке («Ленинград» далеко не единственная команда вдохновенных сквернословов, чего стоят группы «Волосатое стекло» или «ХЗ») и рекламе (в частности, в запрещенных Федеральной антимонопольной службой слоганах сети «Евросеть»—«Цены просто ох..ть» и коктейлей Hooch из «оhoochенных фруктов»). Подсчитать количество растиражированных таким образом «матюгов» невозможно. Зато можно довольно точно вычислить количество мата в Интернете. Поисковая система «Яндекс» находит в Рунете 2 381 782 страницы, где упоминается главное русское слово на букву «х». А вот элементарное «песня»—всего в 10 раз чаще.

Материться в Интернете легко: это в «реале» сквернослову грозит 15 суток административного ареста или штраф, а в «виртуале» брань обычно остается безнаказанной. Прецедент наказания за использование ненормативной лексики в Сети случился совсем недавно: в марте этого года второкурсницу Санкт-Петербургского гуманитарного университета профсоюзов Валентину Кныш, обматерившую преподавателей в своем интернет-дневнике («мой гр*баный декан»), со скандалом отчислили с мотивировкой «за несоблюдение требований устава вуза». В свое оправдание она написала в объяснительной так: «Считаю, что мат—не самое ужасное, что есть на свете, его использовали даже признанные гении, люди, которым покланялись, которые внесли вклад в общий процесс. Он—показатель характера, неуравновешенности и взрывчатости творческой натуры. С детским максимализмом подобные проявления характера, правда, исчезают» [орфография и стилистика автора сохранена]. Ректорат своего приказа не отменил. «Пи**ец, на х*й б*я»,—сочувствовали Валентине читатели ее дневника. «Мне абсолютно по**ю, что меня отчислили»,—бодрилась бывшая студентка.

Популярности мату добавляет и то, что он—универсальный наименователь. Существительным на букву «х» можно назвать что угодно, хоть фланец крепления блока винта регулировки состава смеси на холостом ходу «Жигулей», хоть баллистическую ракету УР-100Н в сборе. И даже то, чему вообще нет названия,—любую, понимаешь, загогулину. Соответственно, любые действия существительного на «х» описываются производными глагола на букву «е». В этом мат схож с обычными, цензурными заимствованиями: заполняет смысловую брешь, только не в языке, а в голове у сквернослова.

Но на пользу самому мату его растущая популярность не идет. Многие филологи отмечают, что частота употребления мата постепенно обесценивает его «ядреность» и теоретически может свести к бессмысленной «прокладке» между словами, к междометию, «неопределенному артиклю». «Любое экспрессивное слово, если его часто и без надобности повторять, рано или поздно теряет часть этой экспрессии, как это сейчас происходит с обсценной лексикой»,—считает профессор Нижегородского лингвистического госуниверситета им. Добролюбова Михаил Грачев. Но пока это только наметившаяся тенденция, не соглашается с ним литературный критик Александр Гаврилов, до окончательного развенчания мата еще далеко. Так же, как и до полной его легализации.

В общем, пока ученые разобрались только с некоторыми новыми русскими словами. Это политики и экономисты никак не поймут, чем же именно не угодила людям монетизация. А для языковедов тут все проще пареной репы. Филолог Муравьева уверена, что виновато само слово—слишком уж тяжелое, неприятное на слух. Простым людям оно не нравится. Так и говорят—устроили монетизадницу какую-то.