Махмуд Ахмадинеджад уже успел побывать в Москве. Было это в прошлом году, когда Юрий Лужков проводил конференцию мэров мегаполисов мира. Закрывая конференцию, Лужков вдруг похвалил коллегу: много тут выступало мэров хороших и разных, но никто—так ярко, как наш иранский гость. Вот что значит интуиция крепкого хозяйственника—кто тогда мог предположить, что Ахмадинеджад станет президентом?

Все были уверены, что победит Хашеми-Рафсанджани. Спорили—в первом туре или во втором. До этого все иранские президенты избирались с первой попытки. Победа Рафсанджани замышлялась как триумф профессионала над дилетантами: он дважды был президентом в 90-е и устроил иранский нэп. Но Рафсанджани проиграл новичку и консерватору Ахмадинеджаду. На Западе в этом увидели очередное проявление «мрачной иранской теократии». В самом Иране даже сторонники проигравшего лишь недоуменно пожимали плечами—исламская демократия непредсказуема.

ПОБЕДА АСКЕТА

Западным умом иранскую политику не понять. Вроде бы президент не самый главный начальник в стране—выше стоит духовный лидер. Но именно от президента зависят колебания внутренней политики. Рафсанджани начинал в 90-е годы осторожные реформы, а уходящий сейчас президент Хатами их расширил—вплоть до конфликта с теократией и разочарованиями в обществе. Теперь все ждут, что Ахмадинеджад напомнит народу о вечных ценностях. Но так же все уверены, что возврата к суровым временам исламской революции уже не будет—несмотря даже на то, что народ проголосовал за человека, который всячески подчеркивает свой аскетизм и набожность.

В Иране те, кто требует социальных свобод, относятся к классу состоятельных горожан. Их волнует вопрос разнообразия одежды, развлечений, зрелищ и путешествий. Бедное большинство в городках, поселках и деревнях проголосовало не против либерализма, а против ситуации, когда кто-то требует свобод, которыми оно не может воспользоваться.

За 8 лет реформ консерваторы тоже изменились. Они взяли многое из реформаторских лозунгов и программ. Ахмадинеджад после избрания ни разу не заговорил в тоне «Абадгаран», движения молодых фундаменталистов из народа, которое он представлял. Положение теперь обязывает его выбирать выражения. Впрочем, побежденный им центрист Рафсанджани тоже далеко не либерал, так что разница между кандидатами иностранцу почти не видна. Но для иранцев это был мировоззренческий выбор.

ПИАР ПО-ИРАНСКИ

Сторонним наблюдателям сложно разобраться и в том, по какому принципу голосуют иранцы. Госслужащая в черном выбрала либерала Моина, потому что хотела радикальных реформ. Популярный поп-певец был за Рафсанджани, потому что тот обещал освободить музыкальный рынок. Крестьянин в бедной тюркской деревне возле Хамадана голосовал за спикера парламента Кяруби, потому что тот сулил каждому иранцу по $60 наличными с нефтяных доходов. Отставной полицейский в Курдистане не голосовал, потому что он курд и не любит тегеранскую власть. Молодой резчик кальянов в Санандаже отдал голос за Ахмадинеджада, потому что ему так велел отец. Так что за нового президента голосовали явно не одни только ультраисламисты.

Личный сайт Ахмадинеджада называется «Мардом-яр»—«Друг народа». В Иране знают, что он из семьи кузнеца, живет в простой квартире в рабочем районе Тегерана, не берет взяток и ходит по улицам вместе с народом, а другие кандидаты—из высших слоев общества. При этом он умный—доктор наук—и молодой.

Один из немногих пиар-ходов Ахмадинеджада—предвыборная листовка, где он сфотографирован на фоне виллы предыдущего мэра. Еще говорили, что Ахмадинеджада поддерживает ближайшее окружение духовного лидера Ирана, рахбара Хаменеи. Правда, сам рахбар ни разу публично не назвал имени своего избранника.

При всех странностях иранской демократии, голоса там считают честно, поэтому иранские выборы не первый раз преподносят сюрпризы. На выборах 1997 г., после ухода Рафсанджани, кандидатом власти считался исламский консерватор Абдулла Натек-Нури. Его тогда пригласили в Москву к Борису Ельцину и оказали почести как будущему президенту. Выборы же выиграл либеральный министр культуры Хатами.

За полгода до нынешних выборов все мои собеседники в Иране уверенно предсказывали, что теперь маятник качнется в другую сторону. И дело не в том, что с выборов сняли большинство реформаторов. Просто либералы не имели шансов. За 8 лет правления Хатами они увязли в позиционных боях. Депутат Меджлиса от реформаторов Фатеме Ракеи рассказывала об особенностях иранского госуправления на таком примере. Ее женская депутатская группа предложила поднять минимальный возраст для вступления девушек в брак с 9 лет до 18. Меджлис принял закон, президент его подписал, Совет стражей отклонил и вернул в парламент, а тот передал его в руководимый Рафсанджани Совет по определению целесообразности (он следит за соблюдением исламских норм). Совет принял соломоново решение—повысил возраст до 13 лет. И это, по словам депутата, обычная политическая практика.

ПОЧТИ ЛИБЕРАЛ

Возможно, Рафсанджани проиграл именно из-за того, что занимал промежуточную позицию. Вроде бы не реформатор, но и консерватор не без изъяна. К тому же, судя по всему, он рассчитывал главным образом на голоса либералов. На листовках Рафсанджани стоял не только мусульманский 1384-й год, но и западный 2005-й, а само имя кандидата было написано, как вывески на местных фаст-фудах, латиницей. Имя Ахмадинеджада печаталось на афишах только на фарси.

Ну и телевизионный ролик, конечно: рассветное солнце озарило колонны древнего Персеполя и перекинулось на минареты мечети имама Резы в Мешхеде. По полям пошли комбайны, в знойном воздухе появились силуэты нефтяных вышек, маленький мальчик бросился в объятия отца, вернувшегося с иракской войны. Мелькнула поющая женщина, потом появились студенты, напряженно вглядывающиеся в мониторы компьютеров. Хашеми-Рафсанджани что-то долго и убедительно рассказывал на фарси. В его глазах блестели слезы.

Самые чувствительные тоже плакали у телевизоров. А когда в пяти иранских провинциальных городах в последний день предвыборной агитации отключилось электричество, в Тегеране всерьез говорили: это чтобы они не смотрели телевизионный ролик Рафсанджани. Его автор, режиссер Камаль Табризи,—любимец мирового кинобомонда, который еще совсем недавно сходил с ума от иранского кино. Пятнадцать лет назад Табризи снял первую комедию об ирано-иракской войне. В прошлом году создал скандальный фильм «Ящерица», с шумом изъятый иранской цензурой из проката.

Сюжет просто возмутительный. Вор Реза по кличке Мармулак (Ящерица) попадает в тюрьму. Идейный начальник тюрьмы обещает перевоспитать Резу. Мармулак бежит из камеры в одежде клирика. В приграничном городке его принимают за столичного муллу, которого наконец-то прислали в городскую мечеть. Мечеть полупуста: на молитву собирается от силы дюжина правоверных. Реза начинает учить их исламу, которого сам не знает. Разъясняет исламский взгляд на семью: «Если мусульмане путешествуют в космосе и тело астронавта в невесомости коснется тела астронавтки, то это не будет харам, но лучше им перед полетом соединиться временным браком». «Но мы же не в космосе»,—говорит ему пытливый религиозный юноша. «Ничего, на земле это тоже не проблема,—учит Реза, но потом спохватывается:—Не злоупотребляйте тем, что я сказал». Молодежь записывает, перешептываясь с благоговением: «Никогда еще в нашем городе не было настоящего божьего человека!»

В результате у Резы выходит лучше, чем у настоящего муллы. Из серьезных разговоров за жизнь и комических положений рождается Проповедь. Она звучит в мечети, впервые за много лет полной народу, в то время как самого проповедника вяжут полицейские. «Путей к Богу столько же, сколько на свете людей. Никого нельзя отправить в рай насильно»,—учит напоследок вор Мармулак.

Министерство культуры и исламской ориентации одобрило сценарий и разрешило снимать «Ящерицу». Но после десяти дней проката он был изъят из кинотеатров по требованию духовенства. И то, что Рафсанджани позвал Табризи делать свой предвыборный ролик,—это политическое заявление.

На провокационный вопрос, хочет ли он, чтобы женщины запели в его фильмах, Табризи смело отвечает: «Да, хочу, хотя это в Иране незаконно»—и гордится тем, что в предвыборный ролик Рафсанджани ему удалось протащить кадр с поющей девушкой. Не так, чтобы выпирает, но видно на заднем плане.

Табризи уверяет, что Рафсанджани был за «Ящерицу». В отличие от Ахмадинеджада. «Многие клирики были за этот фильм, даже некоторые из великих аятолл. Но они предпочли промолчать»,—обижается Табризи. Но модный режиссер доволен и тем, что власти сквозь пальцы смотрят на DVDс фильмом, которые открыто лежат на прилавках.

От перемен последних восьми лет мэтр в восторге: «Это изумительно, невероятно!» «Тогда почему бы вам было не поддержать не центриста Рафсанджани, а откровенного реформатора?»—не понимаю я. «Если изберут кого-нибудь, у кого плохие отношения с консерваторами, опять будет бесплодное противоборство»,—четко формулирует позицию большинства либералов режиссер.

Мы говорили с режиссером еще до первого тура. Вряд ли он знал, кого изберут. Но значение своего ролика он не переоценивал: «Между нашей страной и вашей есть разница. У вас ролики, вроде моего, очень сильно влияют на народ, а у нас больше значат митинги, собрания и политическое прошлое кандидатов».

СУДЬБА MCDONALD’S

Прошлое Ахмадинеджада, с точки зрения консерваторов, безупречно. Фундаменталист, то есть один из тех, кто уверен: путь к Богу один, и человека можно насильно загнать в рай. На посту мэра Тегерана проявил себя как поборник исламских ценностей: убрал рекламные щиты с Бэкхемом в трусах, попросил носить бороды и длинные рукава своих непосредственных подчиненных. На этом его откровенно консервативные свершения и заканчиваются. Может, будучи президентом, он сможет больше?

На Западе почему-то уверены, что Ахмадинеджад семимильными шагами поведет Иран обратно в эпоху революции. Пишут, что, сделавшись мэром, Ахмадинеджад вообще запретил рекламу, велел всем носить бороды, постановил в домах иметь отдельно мужские и женские лифты и закрыл фаст-фуды. Но половина тегеранских мужчин бреется, на улицах полно рекламных щитов (без женщин), а на дверях лифтов не висят таблички «М» и «Ж». Правда, мальчики и девочки учатся в разных классах, мужчины и женщины ездят в разных вагонах метро и входят в разные двери автобуса. Но к деятельности Ахмадинеджада все это не имеет никакого отношения.

Ничего о сущности президента не говорит и его возможное участие в захвате заложников в американском посольстве в 1979 г. В правительстве реформатора Хатами тоже были участники захвата. Например, вице-президент Ирана Массуме Эбтекар—восторженная реформистка, которая до сих пор считает, что акция студентов позволила тогда избежать американской интервенции.

Ахмадинеджад служил в «Сепахе», Корпусе стражей революции. С другой стороны, он первый со времен Хомейни президент—не духовное лицо. Хотя и консерватор почище великих аятолл, он не жестко обходится с политическими противниками. Буквально две недели назад Ахмадинеджад уволил главного редактора муниципальной газеты «Хамшахри» шейха Аттара за то, что он опубликовал письмо клириков в поддержку Рафсанджани. И только-то.

Самым диким кажется миф о том, что новый президент закрыл в столице все фаст-фуды. Тегеран—это город фаст-фудов. Летом, в час, когда спадает жара, от бедного юга, через середняцкий запад и до богатого севера—повсюду одна и та же картина: толпы у переполненных светящихся забегаловок и «асфальтовые пикники» у их стеклянных дверей. В одиночку, семьями и компаниями иранцы раскладывают треугольники пиццы, круглые гамбургеры и бутылки с газировкой. Иранский гамбургер такой же, как московский или американский.

Даже пестрая и раскованная молодежь из богатых иранских семей толчется в заведениях вроде Courticfastfoodна севере Тегерана: на каждой колонне шумного зала пришпилена табличка с женским профилем в платке и надписью: «Соблюдать исламский дресс-код обязательно». По нынешним временам это звучит грубовато. Иранцы привыкли к перемене тона табличек. Раньше был окрик «Соблюдайте хиджаб!». Теперь чаще всего просто напоминание—«Пожалуйста, не забывайте про хиджаб».

Всякому, кто был в Тегеране, очевидно: если закрыть фаст-фуды, народ выйдет на улицы. Так же как он выйдет на улицы, если вдруг взять и отменить хиджаб. В конце концов, над президентом есть духовный лидер, Хаменеи. Он, конечно, поддерживал Ахмадинеджада, но в случае чего наверняка снова откроет фаст-фуды и исправит другие его ошибки, так же как он восстановил в списке для голосования прозападных кандидатов, дисквалифицированных Советом стражей. Бывшие революционеры давно превратились в солидный политический истеблишмент: им совсем не нужно, чтобы народ бунтовал.

А история про «закрытие фаст-фудов»—это, наверное, про первый тегеранский McDonald’s: он появился пару лет назад в северной части тегеранской улицы Вали-аср, но вскоре его разгромили молодые исламисты, вероятнее всего, члены ополчения «Басидж». После разгрома забегаловка открылась вновь на том же месте, с тем же меню и персоналом, но под исконно иранским названием SuperStar. Ахмадинеджад прямого отношения к делу не имел, хотя вряд ли осудил погромщиков.